Петрарка

Личность, поэт, мыслитель, ученый, фигура общественная — в нем нераздельны.

Человечество чтит великого итальянца прежде всего за то, что он, пожалуй, как никто другой, способствовал наступлению новой эпохи открытия мира и человека, прозванной Возрождением.

Говорить о Петрарке — значит говорить о мысли и искусстве уходящего Средневековья, говорить о Гуманизме и Возрождении, говорить о петраркизме итальянском и европейском.

Петрарка был первым великим гуманистом, поэтом и гражданином, который сумел прозреть цельность предвозрожденческих течений мысли и объединить их в поэтическом синтезе, ставшем программой грядущих европейских поколений. Своим творчеством он сумел привить этим грядущим разноплеменным поколениям Западной и Восточной Европы сознание — пусть не всегда четкое — некоего духовного и культурного единства, благотворность которого сказывается и в современный нам век.

Петрарка — родоначальник новой европейской поэзии. Его « Канцоньере » (или «Книга песен») надолго определил пути развития европейской лирики, став своего рода непререкаемым образцом. Если на первых порах, для современников и младших гуманистов, Петрарка являлся великим реставратором классической древности, провозвестником новых путей в искусстве и литературе, непогрешимым учителем, то, начиная с 1501 года, когда стараниями Пьетро Бембо и типографщика Альдо Мануцио Ватиканский кодекс 3197 « Канцоньере » был предан широкой гласности, началась эпоха петраркизма , причем не только в поэзии, но и в области эстетической и критической мысли.

Петраркизм вышел за пределы Италии.

Свидетельством тому «Плеяда» во Франции, Гонгора в Испании, Камоэнс в Португалии, Шекспир и елизаветинцы в Англии. Без Петрарки их лирика была бы не только непонятной для нас, но и попросту невозможной. Мало того, Петрарка проторил своим поэтическим наследникам путь к познанию задач и сущности поэзии, познанию внутреннего мира человека, его нравственного и гражданского призвания. личность и поэт В невольно возникающем при чтении Петрарки автопортрете бросается в глаза одна черта: потребность в любви. Это и желание любить, и потребность быть любимым.

Предельно четкое свое выражение эта черта нашла в любви поэта к Лауре , главному предмету всего « Канцоньере ». Любви Петрарки к Лауре посвящено неисчислимое количество трудов ученых и неученых, и потому говорить тут об этом подробно не имеет смысла. С нужной полнотой читатель все узнает из самих стихотворений.

Необходимо лишь заметить, что Лаура — фигура вполне реальная, внешняя биография ее в самых общих чертах известна и большого интереса не представляет. О «внутренней» же рассказывает сам поэт.

Конечно, как всегда бывает в настоящей поэзии, любовь эта сублимированная, к концу жизни поэта несколько приутихшая и едва ли не слившаяся с представлением о любви райской, да и самим Раем.

Конкретнее в жизни Петрарки любовь к матери, к домашним: (брату Герардо и племяннику Франческо), к многочисленным друзьям: Гвидо Сетте , Джакомо Колонна, Джованни Боккаччо и многим другим. Вне дружбы, вне любви к ближним и вообще к людям Петрарка не мыслил себе жизни. Это накладывало определенный нравственный отпечаток на все им написанное, привлекало к нему, повсеместно делало своим, любимым. Еще одна черта, которую обнажал сам поэт, за которую порой (особенно на склоне лет) себя бичевал: это любовь к славе. Не в смысле, однако, простого тщеславия.

Желание славы у Петрарки было теснейшим образом связано с творческим импульсом. Оно-то в большой степени и побудило Петрарку заняться писательством. С годами и эта любовь, любовь к славе, стала умеряться.

Достигнув беспримерной славы, Петрарка понял, что она вызывает в окружающих куда больше зависти, чем добрых чувств. В «Письме к потомкам» он с грустью пишет о своем увенчании, а перед смертью готов даже признать триумф Времени над Славой.

Любопытно, что любовь к Лауре и любовь к Славе между собой не только не враждовали, но даже пребывали в тесном единении, что подтверждалось устойчивой в поэзии Петрарки сим великой: Лаура и лавр. Но так было до поры до времени. В годы самоочистительных раздумий Петрарка вдруг почувствовал, что и любовь к Лауре , и желание Славы противны стремлению обрести вечное спасение. И вовсе не потому — а это чрезвычайно существенно для Петрарки! — что они греховны сами по себе. Нет! просто они мешали вести тот образ жизни, который надежно подвел бы его к спасению.

Осознание этого противоречия повергло поэта в глубокое душевное смятение, умеряемое, впрочем, писанием трактата, где он пытался со всей откровенностью обнажить свое душевное состояние.

Конфликт этот был лишь частным случаем конфликта более общего и философски более значимого: конфликта между многочисленными радостями земного бытия и внутренней религиозной концепцией. К земным радостям Петрарка относил прежде всего окружающую природу. Он, как никто из его современников, умел видеть и наблюдать ее, умел наслаждаться травой, горами, водой, луной и солнцем, погодой.

Отсюда и столь частые и столь любовно написанные в его поэзии пейзажные описания.

Отсюда же тяга Петрарки «к перемене мест», к путешествиям, к возможности открывать для себя все новые и новые черты окружающего мира. К несомненным земным радостям относил Петрарка и веру в красоту человека и могущество его ума. К ним же он относил любое творческое проявление: будь то в живописи (сошлюсь на его суждения о Симоне Мартини и Джотто ), в музыке, философии, поэзии и т, д. За эти существеннейшие качества человека Петрарка благодарил Творца. Но эти же качества могли явиться и причиной гибели человека. Тут надо сказать два слова о личной религиозности Петрарки.

Предписаниями религии он не манкировал.

Соблюдал их неукоснительно и без рассуждения, в дебри теологии не встревал. Но и отказа от радостей жизни не было.

Многочисленные его друзья и родной и горячо любимый брат Герардо отрешились от всего земного и уединились в своих обителях.

Петрарка их одобрял, но примеру не следовал.

Молчаливо принимая созданное единым Творцом и порой вознося ему хвалу, Петрарка был не чужд и протеста. Ведь это именно он, Петрарка, восклицал: «...что это за мир вокруг?.. Почему Ты отворачиваешься от него? Разве Ты забыл о нашей нищете и страданиях?» Петрарка не отказывался от привилегий, связанных с его духовным саном, но никогда не соглашался принять конкретную должность, взять на себя обязанности по спасению чужих душ.

Петрарка был поразительно восприимчив ко всему, что его окружало. Его интересовало и прошлое, и настоящее, и будущее.

Поразительна и широта его интересов. Он писал о медицине и о качествах, необходимых для полководца, о проблемах воспитания и о распространении христианства, об астрологии и о падении воинской дисциплины после заката Римской империи, о выборе жены и о том, как лучше устроить обед.

Петрарка превосходно знал античных мыслителей, но сам в области чистой философии не создал ничего оригинального. Критический же его взгляд был цепок и точен. Много интересного им написано о практической морали.

Сторонясь мирской суеты, Петрарка жил интересами времени, не был чужд и общественных страстей. Так, он был яростным патриотом.

Италию он любил до исступления. Ее беды и нужды были его собственными, личными. Тому множество подтверждений. Одно из них — знаменитейшая канцона «Италия моя». Заветным устремлением его было видеть Италию единой и могущественной.

Петрарка был убежден, что только Рим может быть центром папства и империи. Он оплакивал разделение Италии, хлопотал о возвращении папской столицы из Авиньона в Вечный город, просил императора Карла IV перенести туда же центр империи. В какой-то момент Петрарка возлагал надежды на то, что объединение Италии будет проведено усилиями Кола ди Риенцо . Самое страшное для Петрарки — внутренние распри.

Сколько усилий он приложил, чтобы остановить братоубийственную войну между Генуей и Венецией за торговое преобладание на Черном и Азовском морях! Однако красноречивые его письма к дожам этих патрицианских республик ни к чему не привели.

Петрарка был не только патриотом.

Заботило его и гражданское состояние человеческого общежития вообще.

Бедствия и нищета огорчали его, где бы они ни случались. Но ни общественные и политические симпатии, ни принадлежность к церковному сословию не мешали основному его призванию ученого и литератора.

Петрарка отлично понимал, что для этого нужна прежде всего личная свобода, независимость (тут и он мог бы воскликнуть, что «служенье муз не терпит суеты»). И надо сказать, что Петрарка умел находить ее повсюду, где ему доводилось жить. Кроме, понятно, Авиньона — этого нового Вавилона» — за что он ненавидел его еще и особенно.

Именно благодаря такой внутренней свободе — хотя иной раз дело и не обходилось без меценатов -- Петрарке удалось создать так много и так Девятую, окончательную, редакцию содержит так называемый Ватиканский кодекс под номером 3195, частично автографический. По этому Ватиканскому кодексу, опубликованному фототипическим способом в 1905 году, осуществляются все новейшие критические издания. В Ватиканском кодексе между первой и второй частями вшиты чистые листы, заставляющие предполагать, что автор намеревался включить еще какие-то стихотворения.

Разделение частей сохраняется: в первой — тема Лауры —Дафны (лавра), во второй — Лаура — вожатый поэта по небесным сферам, Лаура — ангел-хранитель, направляющий помыслы поэта к высшим целям. В окончательную редакцию Петрарка включил и некоторые-стихи отнюдь не любовного содержания: политические канцоны, сонеты против авиньонской курии, послания к друзьям на различные моральные и житейские темы.

Особую проблему составляет датировка стихотворений сборника. Она сложна не только потому, что Петрарка часто возвращался к написанному даже Целые десятилетия спустя. А хотя бы уже потому, что Петрарка намеренно не соблюдал хронологию и порядке расположения стихотворного материала.

Соображения Петрарки нынче не всегда ясны.

Очевидно лишь его желание избежать тематической монотонности. Одно лишь наличие девяти редакций свидетельствует о неустанной, скрупулезнейшей работе Петрарки над « Канцоньере ». Ряд стихотворений дошел до нас в нескольких редакциях, и по ним можно судить о направлении усилий Петрарки.

Любопытно, что в ряде случаев, когда Петрарка был удовлетворен своей работой, он делал рядом с текстом соответствующую помету.

Работа над текстом шла в двух главных направлениях: удаление непонятности и двусмысленности, достижение большей музыкальности. На ранней стадии Петрарка стремился к формальной изощренности, внешней элегантности, к тому, словом, что так нравилось современникам и перестало нравиться впоследствии. С годами, с каждой новой редакцией, Петрарка заботился уже о другом. Ему хотелось добиться возможно большей определенности, смысловой и образной точности, понятности и языковой гибкости. В этом смысле очень интересно суждение Карло Джезуальдо (конец XVI — начало XVII вв.), основателя знаменитой Академии музыки, прославившегося своими мадригалами. Про стих Петрарки он писал: «В нем нет ничего такого, что было бы невозможно в прозе». А ведь эта тяга к прозаизации стиха, в наше время особо ценимая, в прежние времена вызывала осуждение. В качестве образца такого намеренного упрощения стихотворной речи приводят XV сонет: Я шаг шагну -— и оглянусь назад. И ветерок из милого предела Напутственный ловлю... ------------------------------------------------------ Но вспомню вдруг, каких лишен отрад, Как долог путь, как смертного удела Размерен срок, — и вновь бреду несмело, И вот — стою в слезах, потупя взгляд. В самом деле, отказавшись от стиховой разбивки и печатая этот текст в подбор, можно получить отрывок ритмически упорядоченной прозы. И это еще пользуясь переводом Вяч . Ивано ва , лексически и синтаксически несколько завышенного.

Странно, что такой проницательный критик и знаток итальянской литературы, как Де Санктис , не увидел этой тенденции в Петрарке. Де Санктису казалось, что Петрарке свойственно обожествление слова не по смыслу, а по звучанию. А вот Д'Аннунцио , сам тяготевший к словесному эквилибризму , заметил эту тенденцию.

Единицей петрарковской поэзии является не слово, но стих ли, вернее, ритмико-синтаксический отрезок, в котором отделье слово растворяется, делается незаметным.

Единице же этой Петрарка уделял преимущественное внимание, тщательно ее обрабатывал, оркестровал. Чаще всего у Петрарки ритмико-синтаксическая единица заключает в себе какое-нибудь законченное суждение, целостный образ. Это прекрасно усмотрел великий Г. Р. Державин, который в своих переводах из Петрарки жертвовал даже сонетной формой ради сохранения содержательной стороны его поэзии.

Показательно и то, что Петрарка относится к ничтожному числу тех итальянских поэтов, чьи отдельные стихи вошли в пословицу. Как общая закономерность слово у Петрарки не является поэтическим узлом. В работах о Петрарке отмечалось, что встречающаяся в отдельных его стихотворениях некоторая « прециозность » носит характер скорее концептуальный, чем вербальный. Хотя, конечно, есть примеры и обратные.

Примером может служить V сонет; он построен на обыгрывании имени Ла-у-ре-та : Когда, возжаждав отличиться много, Я ваше имя робко назову — ХваЛА божественная наяву Возносится от первого же слога. Но некий голос Умеряет строго Мою РЕшимость , как по волшебству: Вассалом сТАть земному божеству — Не для тебя подобная дорога. Можно было бы сослаться и на сонет CXLVIII , первая строфа которого целиком состоит из звучных географических названий.

Интересно, что этот рафинированно-виртуозный, «второй» Петрарка, особенно бросался в глаза и многим критикам, а еще больше переводчикам. Эта ложная репутация, сложившаяся не без помощи эпигонов-петраркистов , воспринявших лишь виртуозную сторону великого поэта, сказалась на многих переводческих работах. В частности, и у нас в России.

Словесная вычурность, нарочитая синтаксическая усложненность, за редкими исключениями, почти общая болезнь. К сожалению, репутация эта оказалась довольно устойчивой. С легкой руки романтиков, отметивших тягу «второго» Петрарки как несомненный, с их точки зрения, порок, этот «второй» Петрарка надолго если не заслонил, то значительно исказил «первого» и «главного» Петрарку, который и позволил ему стать одним из величайших поэтов мира. В приложении к «Книге песен» даются два письма Петрарки, носящих автобиографический характер. Они не только интересны сами по себе. Они, как думается, помогут читателю глубже разобраться и оценить « Канцоньере ». В каком-то смысле они являются бесценным к нему комментарием. Сам « Канцоньере » печатается в несколько необычном виде.

Обычно стихотворения, его составляющие, печатаются вперемешку, со сплошной нумерацией. То есть так, как это было зафиксировано в упоминавшемся Ватиканском кодексе.

Печатая сборник целиком, такой порядок бесспорен. В данном же издании полностью печатаются только сонеты — самая известная и распространенная часть сборника.

Остальные же стихотворные пьесы (канцоны, баллады, мадригалы и секстины) — выборочно.

Отобраны, как нам кажется, наиболее значительные и интересные из них и к тому же в переводе одного поэта.

Отсюда два раздела: сонеты и другие стихотворения. Для интересующихся творчеством Петрарки приводим самую основную библиографию работ и изданий на русском языке.

Работы о Петрарке: А. Н. Веселовский.

Петрарка в поэтической исповеди « Canzomere ». СПб., 1912; М и х. Коре-л и н.

Ранний итальянский гуманизм и его историография, т. 2 (Франческо Петрарка. Его критики и биографы), изд. 2-е. СПб., 1914; р.

Хлодовский . Франческо Петрарка. М., «Наука», 1974. Основные русские издания Петрарки: Петрарка.

Избранные сонеты и канцоны в переводах рус ских писателей («Русская классная библиотека» под редакцией А. Н. Чудинова , выпуск XI ). СПб., 1898; Петрарка. Автобиография.

Исповедь.

Сонеты. Перевод М. Гершензона и Вяч . Иванова («Памятники мировой литературы»). М., 1915; Петрарка.

Избранная лирика.

Перевод А. Эфроса. М., 1953; 2-е изд. — 1955; Франческо Петрарка. Книга песен (в переводах разных поэтов). М., 1963; Франческо Петрарка.

Избранная лирика.

Перевод Е. Солоновича . М., 1970; Франческо Петрарка.

Избранное.

оценка жилой недвижимости в Смоленске
оценка стоимости дачи в Курске
оценка стоимости зданий в Твери